alta_voce: (Default)
Из недр вам пишу, из царства Аида II, где я никакая не Персефона и где живым, вообще говоря, не место. Да и вообще, Деметра давно умерла и похоронена в Чижовке, поэтому мое место среди лоз, а не консервированных гранатов.

Это древне-служебный лаптоп времен аэробуса, залитый потом и сангрией, и если бы не он, мне не полагалось бы пока даже арифмометра. Через кучу закрытых лазеек - вот, пожалуйста, вылезаю на свет.

Сегодня с утра получила подарок: обещанное место в маленьком бюро занято некой Сарой, а мне, стало быть, достается самое плохое место в open-space'е, потому что место гуру Д., коего я буду замещать давно делено/переделено. 10 минут искренней злости с некоторым выпусканием пара. Сказали посмотрят. Ну и я посмотрю. Хотя лучше бы сегодня находиться где-нибудь в другом месте.

Все равно праздник. Каждый год после того, как я пережила родителей - бонусный и полный ответственности. Раз провидение лицензии на отстрел меня пока не дает, а вместо меня гибнут многие частные двойники (100процентных доппельгангеров у меня нет, и это критерий), нужно очень-очень много работать. Я не Амели ни разу не Нотомб, я Деметра II, и в этих недрах материала для меня нет, но как-нибудь, как-нибудь, если провидение не передумает и я не разленюсь.
alta_voce: (Default)
М. Х. (род. 1971) – популярный немецкий писатель, работающий в особом жанре на стыке фэнтези и детектива. В 1991 году закончил частную католическую школу в городе Хомбурге, потом служил в армии, в егерском батальоне Бексбаха (земля Саар). К счастью, как признает писатель в интервью, обошлось без ранений и жертв. После армии Хайц окончил Саарский университет, получив диплом по немецкой филологии и магистерскую гуманитарную степень. Это давало возможность преподавать историю в гимназии. Но Хайц решил, что учителей и так слишком много, и признания в этой отрасли добиться непросто. Поэтому он решил стать журналистом и писателем одновременно. Сначала работал внештатным репортером в газете «SaarbrückerZeitung», потом переключился на беллетристику.
Несколько книг Х. уже переведены на русский язык (издательства: «Клуб семейного досуга», Белгород; «Клуб семейного досуга», Харьков). Разбираемый роман – совсем новый и пока не переводился.


Структура романа, вопреки инструкциям, располагает к разбору по главам, ибо действие прыгает из страны в страну и из эпохи в эпоху со скоростью карт, вылетающих из шаффл-машинки.
Для начала читателю приходится пережить шторм у берегов Эстонии, на притаившемся русском корабле «Анатевка». Это есть, как известно, топоним – название местечка, в котором обитал Тевье-молочник до того, как уехал прочь. Дело начинает с первой же страницы попахивать бродвейским мюзиклом, хотя важность для детективного жанра темы «Если бы я был богатым человеком» трудно недооценивать. Впрочем, беглый гугл-проход показывает, что корабль с таким названием имеется, и его даже можно локализовать на карте, если залогиниться должным образом. Пусть настоящий корабль – типа Pleasure Craft, а в романе говорится о траулере.
На борту находится сокровище – «цельным куском и без повреждений», как докладывает по спутниковому телефону невидимому «сэру» укутанная в дождевик Анжелика Кларк. Что за сокровище – толком непонятно. Упоминаются бутылки 1770-х годов Вдовы – кто бы сомневался – Клико, поднятые с затонувшего корабля, и какая-то серебряная шкатулка, рекламная безделка того же времени, тысяч 20 на аукционе, не больше. А вот вино такого возраста – в большой цене, тем более, что... его нет ни на суше, ни на дне морском. Мадам Барб-Николь Клико овдовела и переняла дело мужа только в 1805, в возрасте 27 лет, а родилась, соответственно, в 1777 году. Дело житейское, читаем дальше.
Анжелика Кларк, тем временем, переругивается с капитаном Лугашиным за процент от продажи шампанского на аукционе. Русский дикарь, конечно, хочет побольше и угрожает выбросить Анжелику за борт, хотя вино, возможно, испорчено и представляет только историческую ценность. Капитан открывает бутылку, опрокидывает жидкость в глотку и падает замертво. Нет, не яд. Пролившееся шампанское смешивается с захлестывающей палубу морской водой и... кровью. Эффектная картина, означающая, что где-то на корабле притаился киллер. Судьба капитана постигает и его команду, разве что матросикам не положен предсмертный раритетный дринк. Бутылки разлетаются по палубе и падают в океан. Киллер, лицо которого закрыто капюшоном дождевика, не торопится их ловить, хотя каждая стоит десятки тысяч, зато опускает в карман серебряную шкатулку. Анжелика Кларк молит о пощаде, ведь она ничего не видела и не знает, но через минуту гибнет и она, так и не узнав почему.
Это был пролог на воде. Герои, собственно, могли оставаться безымянными, но радует, что русские пока выпадают из кадра. Меньше клюквенного сока в шампанском сиропе.
Действие перемещается в Священную Римскую Империю (она сейчас явно в тренде), в конец XVIII же века. Хотя это все еще не основное действие, а что-то вроде второго пролога, под землей, в погребке Ауэрбаха. Эта линия впоследствии развивается в полноценный второй план. Мелькает в качестве персонажа студиозус Гете, обретающийся при издательстве вместо того, чтобы корпеть над юриспруденцией. Главный же персонаж эпизода – молодой многодетный гравировальщик Бастиан Кирхнер, только что нанявшийся на работу в этот же книгопечатный дом. Студиози и гравировальщик играют в карты и пьянствуют у Ауэрбаха, когда появляется некто вроде Мефистофеля, сопровождаемый животным в стиле собаки Баскервиллей и пытается переманить Кирхнера на темную сторону. Здесь впервые звучит объяснение названия романа: «Карты – молитвенник дьявола».
Мы наконец подошли к первой главе, действие которой разворачивается в Монако. Энрико и пр. и пр. Эрмано – латиноамериканец, разбогатевший на торговле цветами (в испанском варианте имени ожидался бы Энрике, но ко всему не придерешься).
Действие развивается молниеносно, повествование становится по-настоящему увлекательным. Только что сеньор Эрмано сидел в известном баре «Будда» и принял телефонный звонок с требованием продать неназванную вещь. Через минуту он уже в казино, в частных залах его. Играют в игру с очень простыми правилами и миллионными ставками. Выигрывает тот, у кого карта выше рангом. Но тот, кто вытаскивает пиковый туз, проигрывает. Уже находясь у игрального стола, Эрмано узнает новое для себя правило: пиковый туз значит не только проигрыш, но и смерть. На глазах Эрмано маленькая азиатская старушка, вытащив зловещую карту, получает легкий удар по голове и падает лицом на карточный стол. Эрмано делает ложный шаг, зачем-то сбрасывает даму – карточную, конечно, а не труп – получает взамен пиковый туз и, несмотря на все попытки к бегству, постоянно мелькающий в кадре планшет оказывает вполне годным оружием.
Таким образом, после двух прологов и первой главы все еще не возник положительный персонаж, а если и возник, то мы не знаем, как его зовут. Отрицательных, как минимум, два – дама, которая организует игру и наносит удары, и сынок олигарха. Оба русские, увы.
Знакомство с главным положительным героем происходит в следующей главе, странице на 60+ повествования. Некий Тадеуш Бох работает в охране баден-баденского казино. Он был очень богат, потом разорился (понятно, каким образом) и остался в мультимиллионных долгах. Сегодня – нищ, но без долгов. Возвратившись с пробежки (один из способов удерживать в узде бывшую страсть, так же как близость к игре, но не участие в ней), Тадеуш просматривает карточные новости в интернете – это часть его работы. Сообщается о двух смертях в Монако: пожилая дама выбросилась с крыши отели (видимо, не в силах смириться с крупным проигрышем), а латино-американский предприниматель поскользнулся в ванной.
Случайно попавшая в карман Тадеуша старинная игральная карта, так же как не менее случайно явившаяся невеста злополучного латиноамериканца, не поверившая в несчастный случай и решившая расследовать и мстить, перекидывают читателя из Бразилии в Африку и из Рима в Авиньон (буквально), не забывая о погребке Ауэрбаха, где происходит своя чертовщина, которую героически разгоняет студиозус Гете собственной персоной. Но зло все-таки проникает в мир и в данном контексте это отчасти утешительно: русские инкорпорируют дьявольщину сегодня, но а) так было не всегда и б) все меняется.
Удручает не столько актуальный выбор национальности злодеев, сколько недостаточно аккуратная работа с материалом. Все, что касается карточной истории и теории, вроде бы проработано неплохо, чуть ли не в академическом стиле, с цитатами и ссылками на источники. Но едва речь заходит об общеизвестных фактах, начинаются провалы и пробелы. Про вдову Клико уже сказано. Что же касается русских мотивов, автор, допустим, не потрудился проверить, существует ли в русском языке женский вариант имени Максим. Где-то есть какая-то королева Максима – ну и хорошо.
Немецкий читатель в тонкостях русской ономастики разбираться не обязан, шампанскому скорее всего предпочтет пиво и роман очень хвалит. Достоинства очевидны – драйв, тщательность композиции, тема.
Карты и азартные игры в целом – тема пусть мало оригинальная, но зато немало криминальная. И, учитывая, что казино в Лас-Вегасе, Бадене и, тем более, Монако не пустуют, тема эта практически вечная и постоянно метаморфизирующая. Стандартные предметы – столы, зеленое сукно, жетоны окружены электроникой. Шулеры известны поименно и идентифицируются еще на входе. Таким образом, карты как центр вселенной – вполне допустимая точка зрения.
Недостаток, заметный западному читателю, – скомканный финал, не без демонов из машины, быстренько – но точно! – стягивающих линии в точку. Мистика – допустимая специфика жанра, но концентрированно вываливать ее в конце романа, который доселе выглядел как детектив – вряд ли самое разумное решение.


Учитывая все вышесказанное, русский читатель вряд ли слишком много потеряет, не получив перевод обсуждаемого романа. Но динамизм и неплохая стилизация языка и нравов XVIII века не делают потенциальный перевод априорно позорным, томик вполне сгодится в качестве курортного чтения, а превращение Максимы ну хотя бы в Марину не станет maxima culpa переводчика.


Аннотация
Новый триллер от автора бестселлеров М. Х. являет идеальное сочетание сверхъестественного с тонким пониманием структуры и приемов мирового зла. Бывший игрок Тадеуш Бох работает в казино Баден-Бадена. Неожиданно ему в руки попадает старинная игральная карта. Тадеуш сразу же оказывается в водовороте непредвиденных и таинственных событий, что заставляет задуматься, не связано ли с картой старинное заклятие. Что в ней особенного? Откуда она взялась? Существуют ли другие карты из этой колоды? Где их найти? Эти вопросы волнуют не только Тадеуша Боха. Внезапно, ставки растут: это ни много, ни мало как жизнь.
alta_voce: (Default)
Тяжелый неожиданно период, но, наконец, все понятно. В частности, что значила та авария, в которой я чудом уцелела. И почему именно Румыния и Испания. Бесы окраины так атакуют и подобрались, увы, очень близко.

Поэтому кое-что морально, эстетически и, разумеется, логически не объяснимое тоже стало ясно: нет ни тупости, ни подлости, а есть подмененная сущность.

Обряд экзорцизма бы кое над кем провести, но пока не знаю, нужно ли мне это.

Мои духи, по счастью, сильнее. Ум ясен и тверд. Тексты продвигаются, несмотря на происки духов поменьше, болотных, кривых. С понедельника начинаю новый проект в шарашке - огромнеийший. Посулили, что буду его единоличным мозгом и 32 программера на побегушках. А я, стало быть, с ними тетка их морской. Брехня, наверное, что будет там на деле покажут дождь и зной. Но мой сурок со мной.
alta_voce: (Default)
Если отвлечься от того, что мне по-настоящему интересно, учтиво попросить богов и демонов подождать на своих местах, не являя ни ревности, ни мстительности, и обратиться к тому, что считается моим главным занятием, а именно, к литературе, то вот что стремится на ум сегодня.
Английская литература или, шире, англоязычная литература – это, возможно, такой столб/столп, на котором сегодня все держится. Но, анализируя свое к ней отношение, отважусь признать, что моя собственная основанность на этой литературе непропорционально мала. Дело, допускаю, в том, что разглядывать листья и цветы обычно интереснее, чем ствол, а, возможно также, древесная модель здесь неуместна, и лучше прибегнуть, допустим, к геологической: если мировая литература и не монолит, то достаточно все-таки крепка: убери стержень и устоит в своей спаянной пестроте.
Даже извне видна бесконечная самодостаточность английской литературы. Как же это ощущается изнутри? Как несуществование внешнего мира, очевидно. Глубокая столетняя древность даже на острове. Не удивительно, что весь отрыв доминирующего сегодня начала – стандартизированного, унилингвистического – от всего остального берет начало на острове. Устойчивость США, возможно, нужно искать где-то здесь: в вербальном и философском раздувании сегодняшнего дня. Вихри – самый простой способ все оставить на месте.


Есть вечность изменчивости и вечность постоянства. Они разные, хотя взаимно мимикрируют и переходят одна в другую. Дело не в примитивном замечании, что все течет и ничего не меняется. Если жить в новом окружении, но мыслить традиционными категориями – вот тебе вечность постоянства – вечность подешевле, локальная, но ничуть не ущербная. Вечность небес, цветов и особенно повсеместной воды делает ненужными как словесные, так и биографические эскапады. Уловка: отсутствие внутреннего развития – всегда отражение внешнего, дальнего мира в ущерб ближнему. Можно умереть молодым, можно старым, но лучше молодым, чтобы помочь неизменному Творцу побыстрее рециклировать монаду.
Вечность изменчивости пестрее, интереснее, но рискует стать попросту журналистской. Все зависит, таким образом, от исполнения.


Я абсолютно не специалист и даже не любитель, но в последние месяц-два какими-то кривыми путями меня выносит на историю этой семьи. Они стоят – отец, мать и шестеро детей – перепутавшись возрастами и именами, ладно стоят, обнявшись, и взывают ко мне сквозь годы и воды (остров же!), вероятнее всего желая моей сегодняшней оценки. Желательно, восхищенной и не менее глубокой, чем воды английского зеленого рукава.
Что можно сказать сегодня? Восхищение, действительно, присутствует. Восхищение концентрацией, тем, что нащупан самый центр островной устойчивости, да и устойчивости современного мира, вообще говоря. Точка эта – посреди йоркширских пустошей, в пасторском доме, где жил преподобный и далеко не бесталанный Патрик Бронте со своим высокоодаренным семейством.
Может ли существовать семья, где все талантливы? Увы, говорит нам опыт и здравый смысл – такое невозможно, а если и случится – энергии мира, быть может, хватит на созидание, но не на поддержание. Талантливы все: отец, мать и четверо выживших детей. Выживших, чтобы умереть молодыми, не оставив потомства. Роль этого семейства в мировой культуре, похоже, именно такова: обозначить центр.





Read more... )
alta_voce: (Default)
Не пишу, кто автор, ибо. Но нагуглить несложно. :-)

==========================
Э. (1973) – популярный немецкий писатель, бизнес-консультант и лектор. Изучал англистику, историю искусств, медиаведение и общий менеджмент.
Доктор философии. Тема диссертации – ««М.», амбивалентность реальностей».
Книги Э. удостаивались достаточно престижных премий, переводились на многие языки. На русский язык уже переведен второй роман Э. Читательские отзывы с русских сайтов благосклонны. После этого романа, вышедшего в Германии в 2012, Э. успел выпустить не меньше десятка новых книг. Остается восхищаться нечеловеческой работоспособностью или подозревать участие литературных негров.


«DW» – новейший роман, вышел буквально только что, читательских отзывов пока нет. Сейчас роман презентуется автором чуть ли не по всем городам и весям Германии, входные билеты недешевы. Успех, таким образом, несомненен и явно сконструирован профессионально, по тем, никогда не открывающимся до конца формулам успеха, по которым живет сам автор и которые провозглашает в качестве консультанта. Это не случайное везение клерка или хаус-фрау, по вечерам, после бесцветных дней, ухитряющихся текстуализировать экзистенциальную тоску и агрессию в кровавом опусе, но не имеющих толком ни сил, ни умения на то, чтобы увидеть в собственном труде прорехи и торчащие нитки. Перед нами – продуманная инженерная конструкция – ни сучка, ни задоринки, ни лишней детали. Меж тем размах, охват материала впечатляет, роман по-настоящему глобалистский.
Роман посвящен «параллельной», теневой сети, нелегальному интернету с собственной поисковой машиной – в принципе, тема интересная. Имея доступ к этому ресурсу, легко купить наркотики, оружие, хакерский софт. Не нужно вести специфические переговоры со специфическими лучностями в специфических подворотнях, а достаточно забить запрос в поисковик. Впрочем, тема торговли перечисленными товарами уже набила оскомину. Автор идет дальше. Темная сеть позволяет искать препарированные мертвые тела для некрофильских утех, т.н. dolls, а также и живых dolls, оперативным путем превращенных в живые трупы.
Соответственно размаху романа, в нем очень много персонажей. Список для удобства приведен в начале и занимает 3 страницы формата А4. Здесь и хакеры, и брокеры, и кибер-следователи, и очень много русских – как из правительства, так и из мафии (множества, конечно, пересекаются).
Действие прыгает из страны в страну и из эпохи в эпоху. Русские вертят мафиозные делишки, киллерша убивает «жирных котов», русские опять вертят мафиозные делишки, следовательница под прикрытием отправляется в Сколково, где русские и т.д. Впрочем, экскурсы в прошлое ограничиваются 2010 годом, когда происходило создание этой самой «темной» сети, и когда заинтересованные потенциальные пользователи пытались получить к ней доступ.
Основная тема романа – даже не кибертерроризм per se, а вечное противостояние Востока и Запада, под какими бы новомодными личинами они ни выставлялись. С этой точки зрения, история последних пары столетий совершенно индифферентна относительно революций, смены правительств, не говоря уже о менее серьезных катаклизмах.

Read more... )
alta_voce: (Schreibmaschine von Hesse)
Новость уже не самая свежая, но мы же о мраморе, а не о юбках.

Когда промелькнули ссылки на статью о расширении границ литературы, у меня крутилась в голове уже именно эта формулировка: расширение границ, но смысл вкладывался совсем другой. Ссылки не привожу, это беглые заметки из самолета (позднейшая вставка – из трех), но выскажусь кратко и, в своей манере, глобальненько.

Во-первых, в применении к Нобелевской премии, речь идет о расширении границ не изнутри, а снаружи: мало ли, что сочиняет автор, считая или нет свои опусы литературой: документальные заметки или вот песни. Этот двойной аккорд говорит, что речь идет не о случайном казусе, а о системе. Людьми относительно сведущими признано, что топография жанра а) зыбка и б) изжила себя. Явление это, на мой взгляд, положительное. Сейчас попытаюсь объяснить, почему.
Худ. литература, как наверняка полагают те, кто возмущается сейчас очередной шалостью нобелевского комитета, представлена двумя основными жанрами: поэзией и прозой. Начнем с поэзии как жанра более древнего.

То, что сегодня именуется поэзией, есть атавизм религиозного гимна, многоэтапная деградация его – это один из основных моих тезисов из теории поэзии, здесь не буду заниматься обоснованием, возьмем за аксиому. Таким образом, пристальный взгляд на песенную поэзию, в некотором смысле ее канонизация есть попытка вернуться к размаху древней бардически-аэдической поэзии. Шаг за шагом – кто знает? – и фигура певца-жреца-царя замаячит на горизонте. Возможно, нам удалось захватить начало прекрасной эпохи.

Перейдем к прозе. Жанр гораздо более новый и, с вселенской точки зрения, мертворожденный, не считая немногочисленных древних образцов. (Раз мы, как бы то ни было, находимся в оксидентальном культурном пространстве, примеры из других культур рассматривать не будем.) После, условно говоря, «Золотого осла», история художественной прозы продолжается, условно говоря, Кретьеном де Труа, от которого и следует вести историю современной художественной прозы. Это не значит, что за тысячу лет ничего не было написано, еще как было! Дело всего-лишь в том, что проза не есть ни необходимое состояние души, ни необходимое состояние культуры. Без нее можно обойтись.

Что являли собой первые прозаические опусы? – записи устных рассказов, известных каждому в то время. Новизна и оригинальность не требовались, стиль воспроизводил устное повествование. Дальше, век за веком, началось сочинительство, игра словом, пока весь героически припудренный кортеж, пройдя через сумеречные салоны лишних людей,не финишировал в области, казавшейся бесконечной, да оказавшейся тупиковой – психологии маленького человека.

Обыватель есть обыватель – здесь я о читателях и критиках, а не о персонажах. Именно эти несчастные последние лет сто-сто пятьдесят и воспринимаются обывательским сознанием как бесконечность, не знающая начала, но, возможно, обреченная на финал. Литературно-апокалиптические опасения, известные также как постмодернизм, исходя из представленной модели вполне обоснованны. Литературное, прости Аполлон, поле изъезжено вдоль и поперек, на нем как на китайском пляже: тот, кто не боится ходить по зыбкой почве, чувствует беззащитным боком резиновый круг соседа. Персонажам при этом следует оставаться обычными людишками, иначе о серьезной литературе речь не пойдет. Персонаж-герой или царь отсылает повествование в дремотное царство новейших сказок.

Способов выйти из тупика, не разваливая систему, несколько.
1) Самый дешевый и очевидный – пэтчворк, соединение разностильных и разносюжетных обрывков в одно относительно целое без попытки спрятать швы. Текст, мол, принимает дополнительные измерения. На самом деле, получаем плоскость со швами. И – да, стиль деревенского дома, склонного к скупости, не позволит развиться ничему. Читателя водят за нос, и все по плоскости. Примеры не привожу, они на виду.

2) Маргинальная литература – яростное отрицание так называемого мейнстрима, стилистиское и/или сюжетное. Сюда относится вся гей-литература, весь языковой садизм с лингво-расчлененкой. Проблема: горизонты ничуть не расширяются, напротив: литераторы этого типа отирают обочины основного поля, не видя ничего, что за пределами. В конечном итоге, речь даже не идет о маргиналиях. Если не оставлять геометрических аналогий, это анклав, гетто, небольшая внутренняя область литературного поля.

3) Разного рода расширения потока сознания с применением веществ – глухой звук без соответствующей выучки. Транс – мощный метод для (подчеркнуто) тех, кто знает, что делает, но результаты найдутся только далеко за пределами литературы в любом из ее определений. Если позволить дурману творить вместо, собственно, творца, происходит замыкание в собственной малоинтересности.

4) Магический реализм – наиболее честный и благородный метод, на мой распущенный вкус – единственный приемлемый сегодня, если уж предаваться беллетристическим забавам.

Какой вывод отсюда следует? Разговор о смерти литературы, или, тем более, автора, неоправданны, если под первой понимать совокупность нетехнических текстов, а под вторым - того, кто эти тексты пишет.
Процессы ассоциации и диссоциации свойственны всему сущему, культура - не исключение. Из мелких княжеств созидаются империи и наоборот, причем новые границы вовсе не обязаны повторять старые. Как косвенно свидетельствует выбор Нобелевского комитета, в интересующих нас сферах сейчас происходит движение в имперском направлении, у коего состояния есть масса преимуществ.

Тезисно dixi. Могу, пожалуй, развить тему в статье, если кому-нибудь интересно подобное опубликовать.
Тема потому что важная, и нобелевские события, понятно - лишь претекст.
alta_voce: (Schreibmaschine von Hesse)
Даты последних модификаций обоих романов не дадут ошибиться: полтора месяца выпали из жизни. Только 800 стр. и 800 стр. редактуры постороннего текста. На фоне шарашки, конечно. Т.е. половина - еще и в транслите. Ни развлечений, ни чтения, ни прогулок, если не считать короткой эскапады в Порто в промежутке.

Текст такой, что он уже и в мейлер не лез и вырубал модем. И это - детектив!

Сама-то по себе редактура - работа пристойная, если это работа, а не как бы досуг. А так получился один из самых изнурительных периодов в жизни. Это белая магия. Хочется верить, сработает.

Из отрицательного. Слегка пострадала шарашкина деятельность. В одном доке я перепутала знаки "больше" и "меньше". По смыслу - все ОК, мастерство не проредактируешь, но в формулах - наоборот. Т.е. мелочь, опечатка, но теперь тупые разные деятели, наконец-то найдя у меня ошибку, вертят дырки в голове. У них ничего не получится, конечно. Если моя голова и не из мрамора, то почти. Но жужжание - не самый приятный звук.

Из положительного. Хорошее вливание польского, включая те его слои, которым меня дома не учили.
Самое же главное - катарсис. Серьезное зануление.

Кто-нибудь хочет прочесть? Мощный, жирный смайлик.
А мне можно пожелать, чтобы мои романы продвигались в 10 раз медленнее, чем эти 800 стр.

880

Feb. 24th, 2016 10:15 pm
alta_voce: (Default)
330 страниц из 800. Не мой текст и даже не перевод, а редактура чужого перевода. Это не считая фулл-тайма в шарашке и еще всякого по мелочам. Вчера видела, как в полиции города Т. капает вода в ведро. Грязная вода в грязное же ведро. На фоне девушек 30-60 лет в цвету опадающей магнолии.

Не знаю, как я все это выдерживаю. Все то, что есть, и то, что было. Хотя соматика, к сожалению - ой-ой-ой. Но это мало кто видит, и значит этого нет. Только вот скорость падает, жаль. А возможность хоть сколько-то отдохнуть уходит в ноль. Или болею или работаю, а чаще одновременно.

Если бы это происходило с кем-нибудь другим - понятно, бросить все к чертям. И заняться своим.

Но я это я, и мы продолжаем. Нужно сделать хорошо. И это тоже. Это первый том тетралогии. Если автор и издательство выживут, это должно помочь. Это может оказаться лекарством. Здесь я имею в виду не себя.

А пока еще 470 страниц и второй прогон. Быть может, на этот раз без сверки с оригиналом.

Это все к тому, что можно было бы написать какие-нибудь забавные заметки про шарашку и пр., но в ближайшие пару недель будет только техническое.
alta_voce: (Schreibmaschine von Hesse)
Получила только что роман на рецензию, а там такой эпиграф:

„It’s a God eat God world.“
David Bowie, „I Pray, Olé“
alta_voce: (Default)
Ретро-песенка по автомобильному радио, где "Сван" звучит как "суа", открыла, что речь идет, на самом деле, об окрестности себя, к которой сам, по многим причинам, не принадлежишь. В математике это называется окрестность с выколотой точкой.



(Здесь, видимо, должен быть комментарий по поводу Нобелевской премии.)
alta_voce: (Schreibmaschine von Hesse)
"Но прошло семь лет его жизни, семь лет на пятом десятке, в лучшие годы мужской зрелости, семь мальчишеских лет его сына, которых уже не вернуть, — а тема так и не изменилась. Ему некуда было деваться от мысли, что это, возможно, не просто этап его жизни, что такой может оказаться вся его оставшаяся жизнь. С этой мыслью трудно было свыкнуться."
С. Рушди, Дж. Антон

Прямо как про меня. Только не 7, а 8.
alta_voce: (Schreibmaschine von Hesse)
"«Дети полуночи» были его романом о Бомбее. А теперь он писал книгу о более мрачном, более коррумпированном, более жестоком городе, увиденном не глазами ребенка, а глазами утратившего многие иллюзии взрослого. Он писал роман о Мумбаи."
Салман Рушди, "Джозеф Антон"
alta_voce: (Default)
"Потом пришел Пинчон — он выглядел ровно так, как должен был выглядеть Томас Пинчон. Высокий, в красно-белой ковбойке и синих джинсах, с сединой, как у Альберта Эйнштейна, и передними зубами, как у кролика Багза Банни. Первые полчаса разговор был принужденным, но потом Пинчон расслабился и пустился в подробный рассказ об истории американского профсоюзного движения и о своем членстве в профсоюзе разработчиков технической документации в те давние дни, когда он был таким разработчиком в компании «Боинг». Странно было представлять себе всех этих авторов руководств пользователей как адресатов великого американского романиста, о котором они, вероятно, думали лишь как об авторе брошюр по технике безопасности на сверхзвуковом ракетном комплексе «СІМ-10 Бомарк», не подозревая, что осведомленность Пинчона об этих ракетах вдохновила его на необычайные описания обстрелов Лондона ракетами «Фау-2» во время Второй мировой войны. Заговорились далеко за полночь. В какой-то момент Пинчон спросил: «Вы, ребята, не устали, а?» Они устали, и еще как, но вместе с тем думали: Это же Томас Пинчон, какой тут может быть сон.

Когда Пинчон наконец ушел, он подумал: Отлично, теперь мы друзья. Когда я буду приезжать в Нью-Йорк, мы, может быть, иногда будем встречаться за тарелкой и рюмкой, и постепенно мы узнаем друг друга лучше.

Но больше они не встречались."

С. Рушди, "Джозеф Антон"
alta_voce: (Schreibmaschine von Hesse)
"Все, что ему теперь было нужно, — это внутреннее спокойствие, чтобы написать роман."
Салман Рушди, Джозеф Антон.

На 2 романа, поди, спокойствия нужно в два раза больше.
alta_voce: (Schreibmaschine von Hesse)
"Всем религиозным культам, большим и малым, место в мусорной корзине истории — вот нашелся бы кто-нибудь, кто отправил бы их туда вместе с остальными детскими пережитками человечества, вроде плоской Земли или, скажем, луны, сделанной из головки сыра."

С. Рушди, "Джозеф Антон"
Кажется, я сейчас его разлюблю.
alta_voce: (Default)
Дорогие друзья и коллеги, сталкивался ли кто-нибудь с таким издательством? Предлагают издать монографию.

ÉDITIONS UNIVERSITAIRES EUROPÉENNES est une marque déposée deOmniScriptum GmbH & Co. KG  Adresse: Heinrich-Böcking-Str. 6-8, D-66121, Sarrebruck, Allemagne. 
Site web: www. editions-ue. com  Inscrite au registre du commerce du tribunal d’instance de Sarrebruck sous le numéro HRA 10356 Numéro d’identification (Verkehrsnummer): 13955 Associé responsable: OmniScriptum Management GmbH Administrateur: Marta Lusena (CEO), Dr. Wolfgang Philipp Mülle
alta_voce: (Schreibmaschine von Hesse)


Так мог выглядеть пожилой Гоголь.

А для актуального героя такой габитус значит, пожалуй, выпадение из современности (прежде вполне комфортной) и взгляд в сторону вечности.

Всего-то лохмы отпустить.
alta_voce: (alienor)
Прячась от дождя, слишком наглого даже для этого, не самого засушливого острова, забежали с дочерью к букинисту. Купила Э. Паунда за 3 паунда и прочла там дословно следующее:

“The argument whether or no the troubadours are a subject worthy of study is an old and respectable one. If Guillaume, Count of Peiteus, grandfather of King Richard Coeur de Leon, had not been a man of many energies, there might have been little food for this discussion. … He made songs for either them (women) or himself or for his more ribald companions. … The forms of this poetry are highly artificial, and as artifice they have still for the serious craftsman an interest, less indeed than they had for Dante, but, by no means inconsiderable.”
(орфография оригинала)

В наше склеротическое время самый факт интереса к истокам культуры похвален, умение назвать Пуатье по-окситански - тем более. Но Паунд не просто расслабленно озирает туманную даль (тысяча лет все-таки), он, увы, глядит в мелкоскоп, повернутый не той стороной. Этот брезгливо-барский взгляд человека, которому вполне уютно в своем времени, радовать не может.

Я не верю человеку, считающему себя профессионалом (в любой области) и не интересующемуся истоками профессии или же пренебрежительно к ним относящемуся. К бумагомарательному, говоря языком эпохи Паунда, цеху – претензии вдесятеро.

Как можно вообще начинать статью со столь скептического тезиса, если Гильем Трубадур – первый вообще европейский поэт после Рима, поставивший европейскую поэзию на те рельсы (новый реверанс эпохе Паунда), по которым она успешно катилась лет 850, и стала расшатывать состав на ходу только, опять же, в эпоху Паунда. Детские шалости, как есть; безальтернативная ломка существующего.

Потому и торчу теперь в этой квази-провинции, а на самом деле – в историческом центре, колыбели (Трубадур, если что, был не только графом Пейтеуса, но и герцогом Бордеуса), чтобы замкнуть рельсу в круг: радиус за 1000 лет раздался настолько, что отдельные участки круга кажутся прямыми. Пока не исполню миссию, уехать не смогу, вот и складываю слово "вечность" из обрывков сирвент.

Небольшое уточнение. В английской литературе все рационально, хотя кровная связь с Аквитанией есть, и она упомянута европейцем по выбору Паундом (это, к слову, практически единственное относительно достоверное обстоятельство в списке достоинств и недостатков, приписанных Паундом Трубадуру; остальное – не слишком качественная мифография, по воле судеб я немножко в теме): английский король Ричард Львиное сердце был потомком (правнуком, не внуком) Трубадура. Ричард и сам был поэтом (рыжий царь-певец!), но так далеко интересы Паунда не распространяютс, хотя вроде бы и эпоха чуть новее, и география вполне подходящая.

Увы, там где вылезают нацио- и рацио-факторы, связь с цеховыми истоками никого не интересует, а если и интересует, то довольно неуклюжим образом.

Вышеизложенное - грубый набросок, каждый абзац тут можно развить в трактат, но сейчас я поеду домой. Одна - и ладно, так и должно быть. Никто меня не понимает, но если и погибну, то с песнями!

R & R

Apr. 29th, 2015 05:38 pm
alta_voce: (Schreibmaschine von Hesse)
В промежутках между разными сбоями, да и во время оных, перечитываю "Стыд" (http://lib.ru/POEZIQ/RUSHDI/styd.txt).
Это первый роман Рушди, который случилось прочесть, еще в "Иностранной литературе", упавшей в жестяный ящик, и один их тех немногих за жизнь опытов, когда немедленно запоминаешь имя доселе неизвестного автора и впредь читаешь все от него.

Увы, скверные периоды невозможно пережить лишь однажды. Они восстают из отработанного пепла воспоминаний опять и опять, когда попросту застигнет случайное дежа-вю, или пройдет виток, люстр, и через весь прежний ужас нужно пройти сначала. Вступать в реку необязательно, она подплывет сама, и захлестнет опять, и будешь смотреть сквозь мутную воду. Помогает лишь то, что знаешь: это переживаемо, и это переживаемо. В таких случаях стоит пытаться углядеть в прожитой эпохе хорошее. Вот, Рушди.

Что же первое приходит в голову через 25+ лет?

Когда в стране происходит ужас, помогает выжить то исконное, живое, что есть в, не побоюсь этого слова, народе. В Пакистане, искусственно созданной стране, с искусственно выдернутым из индийской бесконечности народом, такое сохранялось.

Да, это русофобские записки. Во мне бурлит кровь властителей не только западных, но и восточных. Мне можно.

Что мы имеем в России? Высокой народной культуры, идущей из глубин и гармонично влившейся в современную культурную систему, не существует. Боги, конечно, чувствуют прорехи и шлют пророков, но одной Арины Родионовны в качестве пифии все-таки маловато, а у Родиона был в руках топор.

После бунта западная культура, не успев, как следует, угнездиться, была подвергнута обструкции. В итоге хоть к чему-нибудь приобщиться можно было следуя холодной логике, а не зашитым внутри архетипам.

Ростки того, что успело проникнуть за годы относительной свободы, многочисленны, но молоды, слабы корнями. Исконное же не то существовало, не то не развивалось, не то и то, и другое. Даже когда вершится новая мифология (так порой классифицируют Рушди), в нее вписаны традиционные узоры. Если же канона нет, успех зависит от художественного чутья мифографа, а оно чаще всего отсутствует.

Нынешняя идеология навязывает уникальность русского пути, т.е. идея пустоты к качестве истории культуры жива как никогда.

Все не просто даже в более удачных случаях, ресурс не бесконечен. Оригинальный Омар-Хайям не признан в его время и не так переведен. Омар-Хайям Рушди не пишет стихов.

Общий культурный прогноз: так себе.

Следовало бы порассуждать об индивиадуальном пути как спасении, но я написала это все в транслите (возмовны опе*атки) и сейчас попытаюсь уйти домой и не искать троллейбус и серый блочный дом. Тот блочный дом сменил цвет на розовый.
alta_voce: (Default)


Нынешняя ситуация в литературе в некотором смысле противуположна той, что складывалась после ББ (Большого Бунта): внутри Росссии о цветочках писать было, пожалуй, можно, а неофициозное о политике и религии – увы, только в эмиграции. Сегодня же скорее наоборот: внутри пишут только о политике (пока еще можно), а снаружи – можно и о цветочках, вот только читать никто не станет, ибо читают только о политике (пока еще можно).

Неприятность состоит в том, что нынешний режим мимикрирует под нормальный, естественный, а, значит, может таким и стать и оказаться вполне жизнеспособным. Первый признак тут – наличие официальной религии и включенность ее в систему. Можно сколько угодно говорить, что атеизм – это тоже религия, либо выискивать в сов. режиме скрытые религиозные признаки (пентакли, багрянец, золото), когда то и мне случалось таким баловаться, но, в принципе, тот, покойный режим достаточно уникален в истории. Нынешний лучше и хуже естественностью и очень опасен, особенно для тех, кто пишет.

Нейтральность сознания, воспитанная на множестве источников и кристаллизованная годами раздумий, есть, мне кажется, цель литературного действа. Ее-то и надо лелеять, если стремиться в литературные эмпиреи (кои суть, возможно, фикция, но не будем сейчас о стратосфере).

Мелкие ежедневные темы, порционно-вирусно выбрасываемые в информационное пространство в тоталитарном государстве, даже и нейтральные, вроде национальной уникальности, не могут не принижать креативную мысль, не распылять энергию, не воздвигать барьеры, которые нужно пробивать головой при каждой попытке выхода в нейтральное пространство. Злобный пост на злобу дня, выход на митинг и пр. – это и есть отфутболивание шрапнели, производимой в промышленных количествах специально обученными роботами.

Все это к тому, изгнанники, коллеги по «паркерам», что самое время подумать о том, чтобы консолидироваться в сторону трансцендентального эллинизма. И побыстрее.

Profile

alta_voce: (Default)
alta_voce

September 2017

S M T W T F S
      12
34 5678 9
10111213141516
17181920212223
24252627282930

Syndicate

RSS Atom

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Sep. 23rd, 2017 02:39 pm
Powered by Dreamwidth Studios