философия поэзии - 1
Sep. 17th, 2005 06:11 am![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
alta_voceЯ совсем не собиралась в эти дни что-то такое писать, хотя тема занимает меня годы, если не сказать десятилетия. Но раз уж пришлось к слову, нужно объясниться. Прошу прощения за сырой текст, спешу.
Концепция устоялась за последние года 3, и из нее же самой следует, что перемениться она в ближайшее время не должна. Это значит, что можно и нужно писать книгу. Но начну я это делать не раньше, чем через 2-3 года. Во-первых, потому что есть несколько других начатых дел, и я просто увязну, ничего не доведя до конца, и, во-вторых, предстоит огромная работа с источниками.
Ясность концепции не означает ясности плана. Понятно, что первые части будут исторические: роль поэта в мировой культуре, история европейских канонов. Все, что я сейчас изложу, – не более, чем тезисы. Требовать от них доказательности и убедительности рано и бесполезно. Философская система – а речь идет именно о ней, потому что я собираюсь излагать культурологический взгляд на вещи – должна быть внутренне непротиворечива; это все, что от ее требуется. Принимать ее или не принимать – дело читателя. Но принимать к сведению все-таки желательно. Хотя бы как забавный курьез.
Я не скажу ничего нового. Но это будет настолько хорошо и давно забытое старое, что вполне может восприняться как новейшая ересь и самодельная бомба, подложенная под – стройное-не стройное, какое уж есть – здание поэзии. Она, система, насквозь положительна, но будет восприниматься как разрушительная. Не мир, но нитроглицерин.
Записки эти обращены к тем, к кому они обращены – к людям, которым небезразлична поэзия, ко всем, кто к ней причастен, и к кому причастна она. Рассчитывать на понимание было бы наивно. Хотя бы на немедленное понимание. Вон, Иванов писал, что придет время, когда его поймут по-настоящему да оценят. И что же, можно считать, что поняли и оценили кто-то, кроме меня да покинувшего нас во славу Академии Дениса Иоффе? Ложным, стало быть, пророком оказался Вячеслав Великолепный. Куда уж мне?
Цель поэтому сейчас скромна – заронить зерно (не сомнения, но наоборот) в почву, чтобы вид цветка, если ему предстоит взойти, стал привычным до того, как вырастет целый луг таких цветов. Я надеюсь, что даже тот, кто не примет систему, сохранит ее в окраинах памяти, а дальше время сотрет или достроит.
Я даже не уверена в том, что я хочу писать эту книгу. Я с радостью передам идею тому, кто ее примет, и обладает уже материалами. Или давайте собирать материалы вместе, комьюнити можно завести, например. Десяток авторов для такого труда – не много.
Я предвижу все возражения. Я сама могу их заранее перечислить, и живое, мол, затягивается в жесткий футляр, и бездоказательно, мол, все. Но не буду сейчас тратить время на это разрушение разрушения или разрушение созидания – со стороны виднее. Возражения прошу в комменты, там мы их поштучно разберем и разоблачим. Но еще более порадуют меня позитивные вопросы и просьбы об уточнениях.
Концепция не учит писать стихи. Она учит разбираться в стихах как явлении, в поэтах как явлении. Что же касается частностей, из этого следующих, – да, они, действительно, из этого следуют. Как любая общая теория, она способна объяснить частности, не объяснимые сами из себя. Но сейчас не до частностей. Общее бы изложить грубо-грубо схематично. А преамбула и так затянулась.
Испокон веков среди прочих инь-янов мироустройства числился и такой: просвещенная поэзия (барды) versus народная (менестрели). Первая основана на долгой и основательной теоретической подготовке, вторая свободна как птица и ничего формально не требует, кроме охоты петь (голос уже не обязателен). Деление, разумеется, условно. И в народной есть свои каноны (может, их еще больше, чем в просвещенной), и в просвещенной – своя свобода (может, ее еще больше, чем в народной). Два этих направления постоянно слегка враждовали и испытывали сильное взаимное влияние. Когда просвещенные чувствовали, что несколько закоснели и надо бы влить свежей крови, они не гнушались выступать на поэтических турнирах вместе с народными. Впрочем, какими уж такими народными были вполне ученые люди, единственная ущербность которых состояла в том, что они «академиев не кончали»? Когда богатый барин, сидя во дворце, подражая заезжему барду, чего-то там кропает, о каком народе может идти речь? Называть такую поэзию народной, начиная с какого-то момента, стало необоснованно. Поэтому будем впредь называть ее стихийной. Что же касается академии, то окончить ее было очень даже полезно. Каждая буква, оказывается, что-то значит. Слово – это как минимум сумма смыслов его букв, а есть же еще и более тонкие смыслы; если буквы оказываются рядом, они ослабляются или усиливаются, например. Поменяв одну букву в слове, получишь совсем другую систему смыслов. А предложения целиком? А ритмы? Правильно сложенная песня могла ввергнуть слушателя в восторг или в горе и даже убить. Стихийные поэты, подражая просвещенным, делали это очень поверхностно, подобно тому, как напяливаем мы кимоно по утрам, а сами не знаем ни одного иероглифа.
Ныне нет больше ни взаимовлияния, ни соперничества, ибо – это первый мой тезис – стихийная поэзия полностью поглотила просвещенную. Поэтов-жрецов, поэтов-провидцев (не путать с юродивыми, которых всегда хватает) больше не осталось.
Если где-то возникало какое-то направление или школа, вокруг него немедленно начинались игры по типу свои-чужие, но они были не более, чем пародией на древнее соперничество просвещенных и стихийных поэтов. Школы (были) ущербны своей неживучестью. С точки зрения истории все они – бабочки-однодневки. И тем еще были ущербны, что касались чаще всего внешних второстепенных вещей: формы или ее отсутствия, второстепенной идеологии.
Тут следует, вероятно, упомянуть систему советских лит.институтов как единственную в своем роде пародию на древние поэтические академии. Ибо нигде больше в мире, лет уже этак тысячу, нельзя было стать дипломированным поэтом.
Где генезис современной стихийной поэзии? Грейвз полагает, что все очень плохо было уже в классической Греции, и философия убила поэзию. Но сам же пишет потом об Ирландии, где все еще было вполне хорошо в XII даже веке н.э. Отметим: приход христианства лишь слегка скорректировал традицию, а то и обогатил ее. Ибо друидом стать было невозможно, и поэт – последняя ступень иерархии, на которую мог подняться поэт. Тут тавтология, но так уж.
Современная европейская поэзия началась с первого трубадура, с тех то есть пор, как Гийом IX, мой вроде как земляк, дед Альеноры Аквитанской, вернулся из крестового похода в потрясении от ужасов, увиденных на святой земле. Он был грубый мужик, даром что князь, нельзя сказать, чтоб безбожник, но от церкви отлученный и пел на народном окситанском наречии. И что же, уже через полвека у следующих трубадуров были ирландские учителя, и кое-что преподали. В это же время в европейскую поэзию проникает рифма – спасибо тоже крестовым походам. О рифме надо отдельную часть. О том, в частности, может ли она служить «новой академией». Я полагаю, что нет, но это отдельный, обстоятельный разговор. Как бы то ни было, вот истинная крестоносность XII века: западный сюжет пересекается с восточной структурой. Музыка, заметим, еще сохранялась, стих был песней. Здесь, быть может, уже время привести мое определение поэзии. Поэзия (да и музыка тоже) есть атавизм религиозного гимна. Или иначе: поэзия есть атавизм универсального знания. Чем ближе к гимну, тем лучше. Если только речь не идет об иронической поэзии (а о ней речь-таки не идет), то поэт – это тот, кто видит перед собой бога, которому он поет. Это может быть личный, персональный бог, но он должен непременно присутствовать. Если не видишь никого, возроди в себе поэта-абстракцию, вечного поэта, и пройди этот путь от начала до конца.
Из такого определения немедленно вытекает и высота и низость поэзии. Нынешняя поэзия есть, по определению, деградация и недоделанное нечто, но стремится она к высокому. Во всяком случае, должна стремиться.
(продолжение)
Концепция устоялась за последние года 3, и из нее же самой следует, что перемениться она в ближайшее время не должна. Это значит, что можно и нужно писать книгу. Но начну я это делать не раньше, чем через 2-3 года. Во-первых, потому что есть несколько других начатых дел, и я просто увязну, ничего не доведя до конца, и, во-вторых, предстоит огромная работа с источниками.
Ясность концепции не означает ясности плана. Понятно, что первые части будут исторические: роль поэта в мировой культуре, история европейских канонов. Все, что я сейчас изложу, – не более, чем тезисы. Требовать от них доказательности и убедительности рано и бесполезно. Философская система – а речь идет именно о ней, потому что я собираюсь излагать культурологический взгляд на вещи – должна быть внутренне непротиворечива; это все, что от ее требуется. Принимать ее или не принимать – дело читателя. Но принимать к сведению все-таки желательно. Хотя бы как забавный курьез.
Я не скажу ничего нового. Но это будет настолько хорошо и давно забытое старое, что вполне может восприняться как новейшая ересь и самодельная бомба, подложенная под – стройное-не стройное, какое уж есть – здание поэзии. Она, система, насквозь положительна, но будет восприниматься как разрушительная. Не мир, но нитроглицерин.
Записки эти обращены к тем, к кому они обращены – к людям, которым небезразлична поэзия, ко всем, кто к ней причастен, и к кому причастна она. Рассчитывать на понимание было бы наивно. Хотя бы на немедленное понимание. Вон, Иванов писал, что придет время, когда его поймут по-настоящему да оценят. И что же, можно считать, что поняли и оценили кто-то, кроме меня да покинувшего нас во славу Академии Дениса Иоффе? Ложным, стало быть, пророком оказался Вячеслав Великолепный. Куда уж мне?
Цель поэтому сейчас скромна – заронить зерно (не сомнения, но наоборот) в почву, чтобы вид цветка, если ему предстоит взойти, стал привычным до того, как вырастет целый луг таких цветов. Я надеюсь, что даже тот, кто не примет систему, сохранит ее в окраинах памяти, а дальше время сотрет или достроит.
Я даже не уверена в том, что я хочу писать эту книгу. Я с радостью передам идею тому, кто ее примет, и обладает уже материалами. Или давайте собирать материалы вместе, комьюнити можно завести, например. Десяток авторов для такого труда – не много.
Я предвижу все возражения. Я сама могу их заранее перечислить, и живое, мол, затягивается в жесткий футляр, и бездоказательно, мол, все. Но не буду сейчас тратить время на это разрушение разрушения или разрушение созидания – со стороны виднее. Возражения прошу в комменты, там мы их поштучно разберем и разоблачим. Но еще более порадуют меня позитивные вопросы и просьбы об уточнениях.
Концепция не учит писать стихи. Она учит разбираться в стихах как явлении, в поэтах как явлении. Что же касается частностей, из этого следующих, – да, они, действительно, из этого следуют. Как любая общая теория, она способна объяснить частности, не объяснимые сами из себя. Но сейчас не до частностей. Общее бы изложить грубо-грубо схематично. А преамбула и так затянулась.
Испокон веков среди прочих инь-янов мироустройства числился и такой: просвещенная поэзия (барды) versus народная (менестрели). Первая основана на долгой и основательной теоретической подготовке, вторая свободна как птица и ничего формально не требует, кроме охоты петь (голос уже не обязателен). Деление, разумеется, условно. И в народной есть свои каноны (может, их еще больше, чем в просвещенной), и в просвещенной – своя свобода (может, ее еще больше, чем в народной). Два этих направления постоянно слегка враждовали и испытывали сильное взаимное влияние. Когда просвещенные чувствовали, что несколько закоснели и надо бы влить свежей крови, они не гнушались выступать на поэтических турнирах вместе с народными. Впрочем, какими уж такими народными были вполне ученые люди, единственная ущербность которых состояла в том, что они «академиев не кончали»? Когда богатый барин, сидя во дворце, подражая заезжему барду, чего-то там кропает, о каком народе может идти речь? Называть такую поэзию народной, начиная с какого-то момента, стало необоснованно. Поэтому будем впредь называть ее стихийной. Что же касается академии, то окончить ее было очень даже полезно. Каждая буква, оказывается, что-то значит. Слово – это как минимум сумма смыслов его букв, а есть же еще и более тонкие смыслы; если буквы оказываются рядом, они ослабляются или усиливаются, например. Поменяв одну букву в слове, получишь совсем другую систему смыслов. А предложения целиком? А ритмы? Правильно сложенная песня могла ввергнуть слушателя в восторг или в горе и даже убить. Стихийные поэты, подражая просвещенным, делали это очень поверхностно, подобно тому, как напяливаем мы кимоно по утрам, а сами не знаем ни одного иероглифа.
Ныне нет больше ни взаимовлияния, ни соперничества, ибо – это первый мой тезис – стихийная поэзия полностью поглотила просвещенную. Поэтов-жрецов, поэтов-провидцев (не путать с юродивыми, которых всегда хватает) больше не осталось.
Если где-то возникало какое-то направление или школа, вокруг него немедленно начинались игры по типу свои-чужие, но они были не более, чем пародией на древнее соперничество просвещенных и стихийных поэтов. Школы (были) ущербны своей неживучестью. С точки зрения истории все они – бабочки-однодневки. И тем еще были ущербны, что касались чаще всего внешних второстепенных вещей: формы или ее отсутствия, второстепенной идеологии.
Тут следует, вероятно, упомянуть систему советских лит.институтов как единственную в своем роде пародию на древние поэтические академии. Ибо нигде больше в мире, лет уже этак тысячу, нельзя было стать дипломированным поэтом.
Где генезис современной стихийной поэзии? Грейвз полагает, что все очень плохо было уже в классической Греции, и философия убила поэзию. Но сам же пишет потом об Ирландии, где все еще было вполне хорошо в XII даже веке н.э. Отметим: приход христианства лишь слегка скорректировал традицию, а то и обогатил ее. Ибо друидом стать было невозможно, и поэт – последняя ступень иерархии, на которую мог подняться поэт. Тут тавтология, но так уж.
Современная европейская поэзия началась с первого трубадура, с тех то есть пор, как Гийом IX, мой вроде как земляк, дед Альеноры Аквитанской, вернулся из крестового похода в потрясении от ужасов, увиденных на святой земле. Он был грубый мужик, даром что князь, нельзя сказать, чтоб безбожник, но от церкви отлученный и пел на народном окситанском наречии. И что же, уже через полвека у следующих трубадуров были ирландские учителя, и кое-что преподали. В это же время в европейскую поэзию проникает рифма – спасибо тоже крестовым походам. О рифме надо отдельную часть. О том, в частности, может ли она служить «новой академией». Я полагаю, что нет, но это отдельный, обстоятельный разговор. Как бы то ни было, вот истинная крестоносность XII века: западный сюжет пересекается с восточной структурой. Музыка, заметим, еще сохранялась, стих был песней. Здесь, быть может, уже время привести мое определение поэзии. Поэзия (да и музыка тоже) есть атавизм религиозного гимна. Или иначе: поэзия есть атавизм универсального знания. Чем ближе к гимну, тем лучше. Если только речь не идет об иронической поэзии (а о ней речь-таки не идет), то поэт – это тот, кто видит перед собой бога, которому он поет. Это может быть личный, персональный бог, но он должен непременно присутствовать. Если не видишь никого, возроди в себе поэта-абстракцию, вечного поэта, и пройди этот путь от начала до конца.
Из такого определения немедленно вытекает и высота и низость поэзии. Нынешняя поэзия есть, по определению, деградация и недоделанное нечто, но стремится она к высокому. Во всяком случае, должна стремиться.
(продолжение)
![[identity profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/openid.png){kind=small}
no subject
Date: 2005-09-20 04:20 pm (UTC)Интересно очень про скальда. Буду знать, что рифма менее случайна, чем Магомет. ;-)
С Гийомом было так. Он очень не хотел идти в поход и тянул до последнего. Когда у него родился сын, нехотя отправился все-таки. Судя по всему, речь шла о зароке. летописи о том молчат, но я так думаю, он поклялся, что пойдет в поход, если ему дарован будет сын после нескольких лет беплодного брака. Поэтический дар неуержимый проснулся в Палестинах, когда он потерял всех своих людей и отсиживался год в одиночку в Антиохии. Вернулся законченным трубадуром. Таким образом, толчок, встряска, щелчок в голове случился во время похода, но восточные влияния - да, конечно, шли и с запада. Спасибо за названия жанров! Очень важно для меня.
А при дворе гийомского сына - тоже Гийома, конечно,- имелся уже ирладец Blédhri, и последующие поколения переняли ирланские сюжеты.
no subject
Date: 2005-09-20 04:41 pm (UTC)no subject
Date: 2005-09-20 04:55 pm (UTC)Я, кажется, понимаю, почему Вас "привлекает farai un vers". Чистейшая абстракция, верно. Поэзия в чистом виде, нет никаких примет дня, кроме разве что коня. Но что такое конь в те времена - просто средство передвижения, символ движения. Добиться того, чтбы в стих не проникали журнализм, описательность, это именно тот случай.
Русского перевода нет под рукой. Подстрочник с окситанского:
Я сочиню стих о чистом ничем,
В нем не будет ни обо мне и ни о других людях,
ни о любви, ни о юности,
ни о чем другом,
я сложу его во сне,
на коне.
no subject
Date: 2005-09-20 05:08 pm (UTC)Все равно ничего не понятно. Вобщем, ищу la contraclau :)
no subject
Date: 2005-09-20 07:19 pm (UTC)Само слово la contraclau - были ли замыкающие камни в романском стиле? Похоже, что не очень. Пророчество о готике? ;-)
Спасибо за ссылку! Найман простовато звучит по сравнению с оригиналом. Но форма сложна, упрощение объяснимо и прощаемо.
no subject
Date: 2005-09-20 08:05 pm (UTC)Форма сложная... Это мувашшах один в один почти, только в мувашшахе рифмовка была: AA BBBAA CCCAA DDDAA и т.д. Это АА называется, кстати, ключом у арабов. Последняя АА обычна содержала прямую речь и часто была на романском языке.
Форма же, которую употребил в этом стихотворении Гильом Пуатевинский, возродилась много позже, через семьсот лет примерно, в Шотландии и называлась она "стандартный Габби" (в нем, правда, рефрены не обязательно были с одинаковой рифмой; впрочем, в более поздних стихах того же Гильома рифма в рефренах тоже разная). Так писали Роберт Фергюссон, Роберт Бернс, Роберт Стивенсон. Есть даже в русской поэзии образец такой строфы: стихотворение Пушкина "Эхо".
С Найманом все не так просто, мне кажется: он, по-моему, пытался передать именно первичность стиха, его близость к разговорной речи. А как переводить Гильома? Не пушкинским же языком. Трудно мне судить, насколько попытка его успешна.
no subject
Date: 2005-09-20 09:17 pm (UTC)http://lingvo.yandex.ru/fr?text=contreclef&st_translate=1&lang=fr&search_type=lingvo
Т.е. не то, чтобы все держалось на нем, но замковый не поставишь. В переводе такие вещи передать невозможно, наверное.
Безусловно, для т.н. цивилизованного человека дикарь он и есть дикарь, даром, что шаман. Гийом последующими поколениями и воспринимается почти как дикарь на пути к цивилизации. Грубый народный язык и т.д. Но все было вокруг него, все было ему доступно, и замечательно, что Вы решаетесь углубиться в (еще более) давние слои, чтобы искать истоки.
no subject
Date: 2005-09-21 02:39 pm (UTC)no subject
Date: 2005-09-21 02:41 pm (UTC)no subject
Date: 2005-09-21 03:51 pm (UTC)no subject
Date: 2005-09-21 03:51 pm (UTC)no subject
Date: 2005-09-21 04:20 pm (UTC)Алкей:
Сапфо фиалкокудрая, чистая,
С улыбкой нежной! Очень мне хочется
Сказать тебе кой-что тихонько,
Только не смею: мне стыд мешает.
(пер. В.Вересаева)
Сапфо:
Будь цель прекрасна и высока твоя,
Не будь позорным, что ты сказать хотел, —
Стыдясь, ты глаз не опустил бы,
Прямо сказал бы ты все, что хочешь.
(пер. В.Вересаева тож)
Ну, точно индийский фильм!