alta_voce

Иерусалим неторопливо перестраивается в Вавилон, оба космичны. Мысль успевает взлететь на летающей тарелке, парящей над верой, писаниями, камнями, умильно усмехающимися оперетке.

Рушащийся зиккурат становится стройно-вертикальным и, кажется, вот-вот исторгнет космический корабль.

Оранжировка специфична, ритм порой едва не проваливается в танго и уж точно заставляет вспоминать о салонах 19 века. Постмодерн, в хорошем смысле термина, понижает жанр, но знает, что дно твердое, и от него всегда можно оттолкнуться. Профанация, доведенная до логического конца, сакральна.

Это действо, смысл которого – разрушение торжественности во имя созидания ея же.

Для иллюзии нужна лишь идея иллюзии да немножечко блеска.

У цикад – свой хор, стихийный. Прямо на арене, среди людских толп.

Италианскую матрону и тут можно обнаружить как одну из основ мироздания. В верхних ярусах, чтобы подешевле, потому что это будни, среди шумящих юных иностранцев и прочего хаоса, они сидят на своих мраморных лавках, как сидели всегда. Их лица искажены поколениями хаоса, спины наполовину скрыты специальными, для Арены, накладными стульчиками, но правильные нос, осанка и выражение нет-нет да проступят. Плановые улеты в космос гарантированы.

Опера в опере – не то. Опера в гигантском кратере – легкомысленный космос. Чем был кратер без оперы, мы, варвары, можем только догадываться.

Шаманский бубен - прекрасный звонок. Некто, пола, неопределимого под многослойным пестрым нарядом (значит, скорее всего, женского), выходит на авансцену, изворачивается в картинную позу и... слушайте те, кто слышит.